Книга Екклезиаста, как видно из ее начала, содержит в себе слова Екклезиаста, сына Давидова, царя в Иерусалиме. Так как лишь один сын Давида был царем, именно Соломон, то очевидно, что этот последний и назван здесь Екклезиастом. Соломон отличался великой мудростью и, как творец многих назидательных притчей, был учителем народа. С таким характером он выступает и в данной книге. Он «был мудр, он учил еще народ знанию», замечает писатель книги в Еккл 12.9. Соответственно этой черте Соломону дано еврейское название Когелет. Оно происходит от корня kahal, который в глагольной форме значит: созывать, собирать ( греч. έκκαλέο), ср. Лев. 8:3; Чис 1.18; Втор 4.10 и др., в форме существительного имени (как греч. έκκλησία) 1 собрание вообще, религиозное собрание в частности, напр., Чис 10.7; Пс 21.23, 34.18; Неем 5.7 и др. Отсюда евр. koheleth, как и греч. έκκλησιαστής значит: созывающий собрание, говорящий в собрании, церковный оратор, проповедник. К такому наименованию Соломона мог дать частный повод в высшей степени знаменательный факт, описанный в 3Цар 8 (ср. 2Пар 5–6), когда Соломон при освящении своего храма созвав (jakhel) израильтян, произнес свою замечательнейшую молитву о ниспослании милости Божией всем приходящим во храм, как народу еврейскому, так и иноплеменникам, затем благословив собрание (kahal) обратился к нему с речью, в которой молил Бога о том, чтобы Он направил сердце народа на сохранение уставов и соблюдение заповедей. Здесь, таким образом, в наглядной, осязательной форме Соломон явился тем, чем он был для своего народа и во все последующие времена, т. е. когелетом, проповедником. Женская форма еврейского имени указывает или на подразумеваемое существительное chokma (мудрость), или, вероятнее, на официальную миссию Соломона, как народного учителя, так как имена, означающие должность, часто принимали у евреев форму женского рода. Вероятно, таким путем образовавшееся символическое имя Соломона – Когелет – (Екклезиаст) дало название и самой книге.
Все содержание книги Екклезиаста служит как бы ответом на вопрос: в чем счастье на земле, возможно ли для человека полное, совершенное счастье (Еккл 1.3, 3.9, 5.15, 6.11)? На этот вопрос Екклезиаст самым решительным образом дает отрицательный ответ. Ithron – так называет он совершенное счастье – в отличие от временных и скоропреходящих радостей – невозможно для человека. Ничто в мире и в жизни человека не может дать такого счастья. Отсюда все суетно, все ничтожно и бесполезно.
«Суета сует, все суета». Вот вывод, к которому пришел Екклезиаст путем долгих и тяжелых исканий, и который он одинаково решительно высказывает как в начале, так и в конце книги (Еккл 1.2, 12.8). Но почему недостижимо абсолютное счастье, почему все оказывается, в этом смысле, бесполезным и суетным? Причина этого в том, что все в мире подчинено неизменным и, в то же время, однообразным законам и вследствие этого находится в постоянном круговращении, не дающем ничего нового, ничего такого, что могло бы хотя в будущем обеспечить достижение Ithron (Еккл 1.4–11). Движение не вперед, а вокруг, беспрогрессивное круговращение наблюдается не только во внешней природе, но и в жизни человеческой, где психические явления чередуются с той же последовательностью, как и явления природы, столь же мало зависят от воли человека, где также есть всему свое время (Еккл 3.1–8).
Эта неотвратимость естественного хода вещей, бессилие человеческой воли изменить его направление, подчинить себе, делают счастье, доступное человеку, непрочным, непостоянным, случайным, скоропреходящим. Человек ни на одну минуту не может поручиться, что счастье не изменит ему. Конечно, такое счастье не есть Ithron. Исследуя затем частные случаи из собственной жизни и жизни людей, Екклезиаст еще более убеждается в том, что ничто не может дать человеку истинного счастья.
Мудрость? – Но она приносит людям мучение, обнажая и в мире и в человеке безобразие и ничтожество, прикрывающееся видимой красотой и целесообразностью, рождая в человеке тяжелое сознание ограниченности его ума и непостижимости всего существующего (Еккл 1.13–18).
Беспечное веселье, пользование всякими удовольствиями и развлечениями? – Но оно оставляет в душе человека мучительное ощущение пустоты и бессодержательности (Еккл 2.1–2).
Радости труда, разнообразной деятельности? – Но они меркнут от сознания ничтожности и случайности результатов труда (Еккл 2.4–11). Последние зависят не столько от самого человека, его талантов и энергии, сколько от времени и случая (Еккл 9.11). Не зависит от человека и то благо, чтобы есть и пить (Еккл 2.24). Богатство? – Но оно принадлежит собственно не человеку, а жизни. При смерти обладателя оно переходит к наследнику, который может оказаться глупым и злоупотребить наследством (Еккл 2.18–19). Да и при жизни богатые часто чувствуют себя одинокими, мучатся завистью, раздорами, жадностью (Еккл 4.4–8, 6.1–6) или внезапно теряют богатство (Еккл 5.10–16).
Но над всеми этими человеческими скорбями и превратностями царит величайшее зло – смерть, которая одинаково поражает и мудрых и глупых (Еккл 2.14–16), и праведных и нечестивых (Еккл 9.1–3), уничтожая, таким образом, всякое различие между людьми и делая счастье их призрачным. А то, что следует за смертью, состояние в шеоле, есть жизнь без знания, размышления, без любви, надежды и ненависти, жизнь, по сравнению с которой даже печальное земное существование есть благо, так как и псу живому лучше, чем мертвому льву (Еккл 9.4–6,10). Где царствует смерть, там не может быть счастья. Но что же отсюда следует?
Должен ли человек прийти к мрачному унынию, к сознательному отвращению к жизни, столь безжалостно разбивающей все мечты о счастье? Нет!
Там, где, по-видимому, беспросветным туманом должен был нависнуть крайний пессимизм, для Екклезиаста заблестела живая надежда на возможность некоторого счастья, вера в некоторую ценность жизни. Ithron – совершенное счастье для Екклезиаста по-прежнему оставалось недостижимым, но он нашел в жизни сравнительное благо, относительное счастье, то, о чем с уверенностью можно сказать, что это нечто лучшее. На место недостижимого Ithron является возможное для человека Tob.
Что такое это Tob? Чтобы понять и суметь достичь это Tob, для этого необходимо взглянуть на мир и жизнь человека с совершенно новой точки зрения, с точки зрения религиозной, надо на место миросознания поставить богосознание, живое сознание действующей в мире Божественной силы. Все в мире подчинено известным неизменным законам, но эти законы суть ни что иное, как выражение Божественной воли.
Человек зависит не от слепого рока, а от Божественного провидения. Все от руки Божией. Без него человек не может даже есть и пить (Еккл 2.24–26).
Человек не в состоянии препираться с Богом (Еккл 6.10), изменить то, что делает Бог (Еккл 3.14; ср. Еккл 7.13). Он не знает путей Божиих (Еккл 3.16–17), не знает ни будущего, ни целей настоящего (Еккл 3.11, 11.5, 7.14). Хотя пути Божии непостижимы, они не могут быть несправедливы. Бог воздаст каждому по заслугам, наградит боящихся Его и накажет нечестивых (Еккл 8.12–13). Как только человек начинает взирать на мир с религиозной точки зрения, коренным образом изменяется его настроение. Убедившись в том, что судьба человека в руках Божиих (Еккл 9.1), он оставляет все беспокойные заботы и боязливые ожидания будущего, всякое раздражение, огорчение и досаду (Еккл 5.16), которые, ни к чему не приводя, портят настоящее, отравляют всякие радости, и наиболее верное средство к обеспечению будущего видит в приобретении милости Божией сердечной молитвой, благоговейным исполнением обрядов, соблюдением заповедей и обетов (Еккл 4.17, 5.4). Спокойный за будущее он безмятежно наслаждается теми радостями, какие посылает ему Бог (Еккл 7.14). Он с весельем ест хлеб свой, пьет в радости вино свое, считая то и другое за дар Божий (Еккл 9.7, 3.13). Он наслаждается жизнью с женой своей, которую дал ему Бог на все суетные дни под солнцем (Еккл 9.9). Во всякое время одежды его светлы, и елей не оскудевает на голове его (Еккл 9.8). Сладок ему свет и приятно ему солнце (Еккл 11.7). Если Бог посылает ему несчастье, он размышляет (Еккл 7.14) и примиряется с ним, вполне убежденный в целесообразности и справедливости Божественного промысла, в воспитывающей и очищающей силе страданий. Зная, что при печали лица сердце ублажается (Еккл 7.3), он намеренно ищет того, что возбуждает печаль. Он предпочитает день смерти дню рождения, дом плача дому пира, сетование смеху, обличения мудрых песням глупых (Еккл 7.1–6). В отношении к людям он проникается чувством незлобия, снисходительности, доброжелательства. Он ищет нравственного единения с людьми, зная, что двоим лучше, чем одному (Еккл 4.9–10).
Уверенный, что от судьбы других людей зависит и его судьба, он всячески содействует их благополучию, щедро раздавая свое имущество (Еккл 11.1–2).
Таковое состояние духа, когда человек, всецело вручив себя Божественному провидению, безмятежно наслаждается жизнью, спокойно и благополучно перенося все посылаемые ему испытания, и есть единственно возможное для него счастье, его Tob. Но это счастье не полное, оно не может вполне удовлетворить вложенному в человека стремлению к вечному счастью (Еккл 3.10–11). Ithron недостижимо. Все суета и томление духа. Вот результат, к которому пришел Екклезиаст. С его учением о шеоле 2, с его неопределенным представлением о суде Божием, с его полным незнанием воскресения мертвых Екклезиаст не мог придти к иному выводу. Он искал совершенного счастья «под солнцем», т. е. в пределах земного бытия, но там его не могло быть.
Ниже можно изложить одну из версий (небесспорную, конечно) о происхождении и времени написания книги Екклезиаста.
Книга Екклезиаста в надписании своем (Еккл 1.1) усвояется Соломону. Но само по себе надписание книги не решает окончательно и безусловно вопроса о ее писателе. В древности было в обычае воспроизводить мысли и чувства замечательных исторических лиц в разговорной или поэтической форме. Это было своего рода литературным приемом, особой литературной формой, в которой автор, заботясь о тождестве духа, а не о тождестве буквы, брал из истории лишь общую мысль, подвергая ее самостоятельной разработке. Пример такого своеобразного изложения речей пророческих можно находить в книгах Царств и Паралипоменон. Некоторые особенности книги Екклезиаста убеждают в том, что и в ней мы имеем дело с подобным литературным приемом. Прежде всего язык книги с несомненностью показывает, что она явилась уже после плена вавилонского, когда еврейский язык потерял свою чистоту и получил сильную арамейскую окраску. Книга Екклезиаста переполнена арамеизмами даже в большей степени, чем книги Ездры и Неемии и другие послепленные произведения, заключает в себе множество отвлеченных и философских выражений и даже имеет кое-что общее с талмудическим словоупотреблением (см. особенности языка у М. Олесницкого, Книга Екклезиаста, стр. 156–157). Прав один исследователь, сказавший, что если бы Соломон написал книгу Екклезиаста, то не было бы истории еврейского языка. Во всяком случае, тогда нельзя было бы усвоять Соломону книгу Притчей. И в самом содержании книги мы найдем немало признаков ее позднейшего редактирования. Екклезиаст говорит о себе: «Я был царем над Израилем в Иерусалиме» (Еккл 1.12). До Соломона лишь один Давид был царем в Иерусалиме, следовательно, при жизни Соломона нельзя было говорить о всех бывших царях в Иерусалиме. По Еккл 2.3–9 представляется, что Соломон предавался винопитию и разнообразной созидательной и накопительской деятельности ради философских экспериментов по идеальным мотивам. Говоря о религиозных недостатках современного общества, наша книга совершенно умалчивает об идолопоклонстве, а отмечает фарисейское, бездушное исполнение обрядов (Еккл 4.17, 5.1 и д.). Именно на расцвет правления Соломона приходится максимальное прославление Бога-Вседержителя, о котором часто говорит пророк Малахия. Непонятно для времени Соломона и предостережение от составления и чтения многих книг (Еккл 12.12). Самое содержание книги, жалобы на суетность всего, общее чувство неудовлетворенности, увещание не поддаваться мрачному унынию, довольствоваться немногим в жизни. Этим, вероятно, выражается общее недовольство послепленного времени, общее утомление в постоянной борьбе с тяжелыми политическими и социально-экономическими условиями жизни. «Не говори, отчего это прежние дни были лучше нынешних», – наставляет Екклезиаст. Ни в одну эпоху это так часто не говорилось, как после Плена. Все это побуждает признать, что книга Екклезиаста отредактирована лицом, жившим в послепленное время. Уже митрополит Филарет допускал некоторое сомнение в принадлежности ее Соломону. «К сожалению, – писал он, – обращение Соломона не столь достоверно, как его заблуждение. Книга Екклезиаста, по-видимому, есть памятник его покаяния» (Начерт. церковно-библ. истории. Изд. 9. стр. 230–231).
Как видно из содержания книги и из исторических обстоятельств ее появления, цель, какую ставил себе ее писатель, состояла в том, чтобы утешить впадавших в уныние современников, с одной стороны, выяснив суетность и тленность всего земного, с другой стороны, указав средство и при существовавших тяжелых условиях создать более или менее сносное существование. Это средство заключалось в том, чтобы жить, трудиться, наслаждаться всякими доступными радостями, ежеминутно, так сказать, ощущая свою зависимость от Божественного провидения и в нем почерпая для себя источник нравственного мужества и душевного спокойствия. Такая задача книги, как и все ее содержание, вполне согласное с Богооткровенным ветхозаветным учением, не дают никаких оснований сомневаться в каноническом достоинстве книги. Если некоторые древние раввины, а за ними и христианские писатели (напр., Иустин, Ириней, Климент Александрийский, Ориген) совершенно умалчивают о книге Екклезиаста и сомневаются в каноническом достоинстве книги, то это объясняется тем, что они брали и толковали некоторые соблазнявшие их места отрывочно, без связи с общим содержанием книги, и вследствии этого находили в них признаки эпикуреизма, фатализма и пессимизма. Ничего подобного не оказывается в книге при правильном ее понимании.
* * *
1Греч. ἐκκλησία и лат. concilium имеют общий корень с евр. kahal.
2ШЕОЛ (евр., возможно, «вопрошаемый», «неисследимый»; по-гречески переводится как "преисподняя», «ад», иногда, как «могила»), в иудаистической мифологии царство мёртвых, загробный, «нижний» или «низший» мир, противополагаемый небу (Пс 138.8; Ам 9.2; Иов 11.8). Шеол представляется одушевлённым существом, страшным чудовищем, во многом аналогичным Тиамат в аккадской мифологии. Шеол проглатывает мёртвых, смыкая над ними свои гигантские челюсти, утроба Шеола вечно ненасытима, а душа его расширяется и волнуется в предчувствии добычи (Ис 5.14, 14.9; Авв 2.5; Пс 140.7; Притч 27.20; Иов 24.19). Различные наименования Шеола – «страна безмолвия», «земля забвения», "долина смертной тени», «погибель» (ср. Аваддон), «низший мир», «источник истребления», «врата смерти» (Пс 22.4, 106.18 и др.). Ранние библейские тексты рассматривают Шеол как место обитания всех умерших (Быт 37.35 и Быт 44.31). Лишь наиболее страшные грешники, такие, как Корей, дерзнувший восстать против самого Моисея, проваливаются сквозь землю и нисходят в Шеол живыми (Чис 16.30–33; ср. Пс 54.16; Притч 1.12). Позже, однако, распространяются представления о Шеоле как месте заключения и наказания грешных душ, которые при жизни «уподобились животным» (Пс 48.15). Заключённые в Шеол души нечестивых испытывают мучения: они «окованы скорбью и железом», пребывают в непроницаемой тьме, в хаотическом «неустройстве» (Пс 17.6, 106.10; Иов 10.21–22). Согласно пророческим книгам, преступных царей-тиранов в Шеоле заживо поедают черви (Ис 14.5–20; Иез 32.21–27). Богопротивниками тёмные силы Шеола овладевают ещё при жизни, на них набрасывается «первенец смерти» и низводит их к демоническому «царю ужасов» (Иов 18.13–14). Человеконенавистники предаются в Шеоле огню ярости Бога (Втор 32.22; Ис 66.24), обычных же грешников Бог «низводит в Шеол и возводит» (1Цар 2.6), наказанием очистив их от грехов. Кроме умерших грешников, в Шеоле обитают рефаимы, злые духи «шедим», а также «ангелы-мучители». В ветхозаветных апокрифах Шеол часто отождествляется с геенной, он предстаёт «огненной бездной», где текут пламенеющие реки для «исцеления духа» грешников («Книга Еноха» 10и 61:8; 3-я книга Ездры 7). В «Уставе» кумранской общины упоминается «позор гибели в огне мрачных областей», который противоположен «жизни в вечном свете». Согласно талмудическим сказаниям, Шеол находится не под землёй, а как бы в ином пространстве, за «горами тьмы», так что из Шеола виден рай, и наоборот («Эрубин» 32). Шеол уподоблен «огненному мечу», охраняющему путь к древу жизни (ср. Быт 3.24), дабы злые не приобщились к вечности и этим не увековечили зло. В Шеол ведут трое врат: одни близ Иерусалима, вторые – в пустыне, а третьи – на дне морском; в то же время у Шеола 40 тысяч входов и он в 60 раз больше рая и в 3600 раз больше земного шара («Таанит» 10а). Путешественники, приближающиеся в море или в пустыне к вратам Шеола, слышат душераздирающие вопли терзаемых там грешников («Шевет-Мусар» 26). Шеол состоит из семи отделений (прообраз «кругов ада» в христианских воззрениях), и в каждом последующем огонь в 61 раз жарче, чем в предыдущем. Глубина каждого отделения – 300 лет ходьбы («Сота» 10). Шеол – это своеобразное чистилище, и мучения в нём способствуют лишь избавлению от злобы и нечистоты. Только закоренелые грешники мучаются в Шеоле больше года, причём половину этого очистительного срока душа проводит в огне, а половину – во льду («Берахот» 28; «Ялкут Деварим» Еккл 8.92). Виды наказаний в Шеоле символизируют караемые ими грехи. Огненная река исходит из-под Престола славы и, обойдя вселенную, нисходит на грешников в Шеоле (Комментарий Авен-Эзры к Дан 7.9–10). Наиболее преступные души, отправляемые в «ссылку» к двум ледяным горам, тайно приносят оттуда снег и рассыпают его вокруг, уменьшая силу пламени, и умудряются тем самым грешить даже в Шеоле. На субботу и другие праздники души освобождаются от мук Шеола. В будущем же (эсхатологические времена) великие Архангелы Михаил и Гавриил, посланные Богом, отворят врата Шеола и «выведут за руку» всех провалившихся туда (Масехат-Гихеном к 26:19).
